Этот текст опубликован до 24 февраля 2022 года.
Героиня романа «Разрыв» Джоанны Уолш обнаруживает себя в ситуации, которая могла бы показаться тривиальной, если бы не миллион нюансов, привнесенных цифровыми технологиями и блужданиями между онлайном и офлайном. Прекращение мимолетных отношений, романа на расстоянии. Как поставить точку, когда вы находитесь в разных часовых поясах, а в вашу переписку постоянно закрадываются паузы и баги? Можно ли вообще по-настоящему расстаться, когда вы все время онлайн, и желая того или нет, знаете обо всем, что происходит с вашим собеседником? Что такое целостность, соединение, синхронность в мире, где правит дискретность «цифры», а ты чувствуешь себя путником, который следует за волной и боится застрять в каком-то определенном месте и моменте?
Знакомим наших читателей с проницательными размышлениями Уолш о новой чувственности и сомнениях, порожденных онлайн-коммуникацией. Публикуем отрывок из романа «Разрыв», который выходит в середине октября 2021 года в издательстве No Kidding Press.
Вернулась в квартиру Н. в Бельвиле. Снова перед компьютером. Вайфай: мой компьютер помнит другую сеть, другую домашнюю страницу. Подключенность — место, где я в покое, где свобода перемещается от узла к узлу, — кольцевые развязки сети, и у каждого не четыре, не шесть, а миллиард соединений, и никаких границ. Всё остальное — иллюзия движения.
Я подключена — значит я дома, но сеть считает меня чужой, постоянно сообщает о том, что происходит где-то еще, вне ее границ. И каждый клик перемещает меня всё дальше и дальше по ее ходам и развилкам.
Где я остановилась?
Я искала свои следы, чтобы выйти из леса. Что мне сделать, чтобы вспомнить путь? Хлебные крошки? Белые камешки?
Ах да, я на рю де Бельвиль. Смотрю в гуглкарты, чтобы вспомнить названия улиц, которые расходятся от площади Анри Кразюки.
Теперь я могу назвать имена улиц и даже пойти по ним, прямо как в Реальной Жизни, хотя на виртуальной рю де Анвьерж зима, в то время как на рю дю Жюрдэн уже поздняя весна и на деревьях полностью распустившиеся листья, прозрачные, зеленые.
Когда мы виделись в последний раз, была зима (а в теплую погоду ты бы растаял?). Не думала, что весна наступит, не хотела этого. Думала, что времена года встали замертво в тот момент, когда я видела тебя в последний раз. Мои волосы растут слишком быстро, и ногти тоже. Можно ли их остановить, стоп, стоп? И если я не могу вернуться назад, могу ли я выровнять время, чтобы оно не стало воспоминанием, чтобы я могла могла увидеть всё сразу, развернув на столе, как карту?
Карта на моем экране выдает голые факты — имена и направления: рю Левер, рю де ля Мар, рю де Каскад, рю де Куронн, снова рю де ля Мар, продолжающаяся с другой стороны площади, рю де Анвьерж. Или, если вам так больше нравится: Зеленая улица, Запрудная улица, Водопадная улица, улица Венков, снова Запрудная, улица О-девствененных. I remember when all this was trees... Королевский лес с принцессами в Belle Ville, красивом городе.
Отныне карта предшествует территории
Жан Бодрийяр. Симулякры и симуляции
Il faut se méfier des mots, гласит плакат на площади Маргарет Бульк, названной в честь парижской актрисы, которая давала себе новое имя три раза, отколов Фреэль — свое последнее прозвище — от скалы в Бретани. Не доверяй словам. Не доверяй городам, которые говорят тебе, что они красивы. И если ты видишь только слова, то карта и территория покажутся одним и тем же местом.
![](https://supernova.is/content/images/2024/06/4.jpg)
Смотрю уже не на экран ноутбука, а на темный стол в длинной узкой квартире с длинным голым окном, выходящим на низкую голую улицу: я не вижу ни деревьев, ни прудов. Здания, ниже, чем где-либо в Париже, пугают меня. Здесь столько всего произошло, на этом низком уровне. Бельвиль: вспышка чумы в 1920-х — только представьте! — семьи теснятся в комнатах с мебелью из ящиков: доставка пианино приводит в восторг всю улицу. Этот район становится модным: фасад дома напротив, за его окнами груша для сноса зданий корпит над интерьером. Здесь мигранты стоят на распутье — решают сдаться ли, вернуться ли, — сегодня вечером решается судьба китайских проституток на бетонном бульваре Бельвиль, который вспарывает отстающие в росте улицы. Belle Ville — красивый город — потерян. Здесь теряли жизни, здесь теряли жизни других, и выжившие были оставлены помнить. Анри Кразюки — один из 1001 евреев, вывезенных в 1943 году сначала в Аушвиц, затем в Биркенау, один из тех 86, кто выжил, чтобы рассказать свою историю.
(Увидимся в Праге, если мы всё еще будем писать друг другу.)
На чем я остановилась?
Вспомнила.
Я отказываюсь — я забываю — забывать.
В конце концов я первая прекратила разговор. Это было непросто. Pourquoi me questioner? Каждый вопрос, что ты мне задал, требовал ответа, и я, Шахерезада-наоборот, хотела, чтобы история продолжалась, чтобы я ответила на каждый. Чтобы показать, что я справлюсь без общения, мне пришлось согласиться на женскую сдержанность. Изящество в отказе, говорила парижанка Габриэль Шанель (также известная как Коко — еще одна самоназванная). Женщина намного изящнее, если она сдержана, только отказывать следует не в полный голос, без сцен: меня было видно, но не слышно, пока ты говорил, что тебе во мне нравится. Точнее, что тебе нравится и что тебе не нравится — в зависимости от того, на что ты был в тот день нацелен. Так я стала нашей территорией, твоим предметом изучения, тебе подвластной, а значит твоей вещью. Во Франции говорят l’objet qui parle —объект (вещь), который говорит, рассказывает свою историю. Вещь не может говорить, но и забыть тоже не в состоянии: она хранит свою историю, как бельвильское пианино, только эта история должна быть сыграна человеческими пальцами на клавишах — иначе она будет рассказана беззвучно. Вещь находит нас только тогда, когда мы готовы с ней встретиться, но в момент встречи оказывается, что история этой вещи по большей части придумана нами.
Не то чтобы я решилась рассказать вам свою историю целиком — не похожая на писательницу, ничего общего, просто un air de rien, без костюма писателя: затертого пиджака, брюк, шляпы, но — со своими красивыми глазами — похожая на ту, что могла бы быть внутри истории кого-то другого.
Je ne fais que passer. (Я просто прохожу мимо)
Miss Tic
В любом случае я больше не обращаю внимания на свою внешность, которая, кажется, отделилась от того, что внутри; они движутся теперь по параллельным путям, а я перестала понимать, какой предстаю перед людьми. Мне не нравится незнакомка, которую я вижу в зеркале в ванной Н., или, точнее, я просто не представляю, кто она. Что-то не так с ее волосами. Наверное, пора стричься. Нахожу резинку в ящике стола Н., убираю волосы. Лучше не становится. Прячу свои красивые глаза за темными очками и избегаю отражения. Выхожу наулицу.
Вниз и по улице, в подземку на бульваре Бельвиль.
Описание: блок теплого воздуха, черный ров путей, белая плитка, как на всех станциях метро, часть подземной республики, ничего общего с улицей снаружи. На указателях сеть цветных линий, пронумерованных, без названий, как в Лондонском метро. Какой маршрут мне выбрать, какую ветку? Смотрю и смотрю, но без слов я ничего не могу разобрать. Двери с грохотом открываются (я оказываюсь в вагоне) и закрываются. Даже если я выбрала неправильное направление, по крайней мере я движусь.
![](https://supernova.is/content/images/2024/06/3.jpg)
В подземной республике есть такой закон: не смотри в глаза другим пассажирам. Не дотрагивайся коленом до чужого колена в маленьком пространстве между сиденьями, повернутыми друг к другу. Смотри вниз, смотри в сторону. В тоннеле мигает свет. Размытая в стекле вагонного окна, безуглая, это что — я? Это вообще лицо? Проблеск в лесу: на мгновение я очень четко отражаюсь в потемневшем окне вагона, ставшем зеркалом, и камера наблюдения, такая же четкая, позади меня снимает одновременно меня и мое изображение. На стекле рядом с моим размазанным отражением — протестный плакат, очень маленький, стилизованный под предупреждение от официальных служб с мультяшным кроликом, который просит парижан не прислоняться к дверям вагона. Опасно! — сообщает он. Laisse pas les cameras proliférer. Tu risques de te faire pincer. / Препятствуй распространению видеонаблюдения. Тебя могут поймать. Видео-наблюдение теле-видит, схватывает информацию с первого взгляда. Камера распознает человеческое лицо как нечто выдающееся: если ты хоть на миг напоминаешь человека, она тебя выхватит. На некоторых сайтах пишут, как накраситься, чтобы не быть пойманным. Белый грим, подводка как у Жюльетт Греко; если состоишь из одних только углов, камера не может выхватить твое лицо. Но могут ли тебя поймать? За чем? За существованием, наверное, которое можно поставить в вину нам всем. Не осталось мест, где бы за нами не наблюдали, по крайней мере в городе. Выйдя из дома, даже под землей, невозможно укрыться от глаз общественности. Однажды сфотографированный, ты записан, проиндексирован — ты, я.
Если принадлежишь к профессиональным путешественникам... Таким способом становишься беспристрастным наблюдателем, которому обязаны верить на слово при составлении любого полицейского протокола
Сёрен Кьеркегор. Повторение
Мы больше не разговариваем, но в любой момент я могу тебя найти; если буду искать онлайн, я обречена найти тебя где-то. Сегодня у случайности почти нет шансов.
Существует даже сайт для пассажиров метро, чьи пути пересеклись в подземке: со словами, не фотографиями (кто будет фотографировать незнакомца в переполненном поезде?). Я зашла на него однажды. Пост: Croisé dans le metro: charmante jeune femme en train de lire. (Мы встретились в метро: очаровательная молодая женщина, читающая в вагоне.)
Vous étiez assise tout en face de moi, avec un livre qu’alors vous lisiez. (Вы сидели прямо напротив меня, читая книгу.)
J’ai croisé votre regard à quelques occasions: je dois bien avouer que j’avais envie de vous voir et de vous regarder. (Несколько раз наши глаза встретились: должен признаться, мне хотелось на вас смотреть, наблюдать за вами.)
Je suis descendu à Liberté sans rien faire de plus: je regrette cet acte insensé! (Я вышел на станции Liberté, — Воля! Свобода! Движение!— ничего не предприняв: я сожалею об этом необдуманном поступке.)
Publié par un homme pour une femme
à Liberté.
(Опубликовано мужчиной для женщины на Liberté.)
Для женщины на свободе?
Но до Liberté еще несколько остановок. Во время пересадки на станции République камеры окидывают меня быстрым взглядом. Видео-наблюдение теле-видит, схватывает информацию с первого взгляда — экраны около контроля показывают меня под наблюдением, а когда я прохожу через турникет, моя голова практически касается ног моего зернистого аватара. Ты сказал мне, что я выглядела так, будто следила за тобой, сказал, я не смотрела тебе прямо в глаза. Почему тебе это не нравилось? Потому что по мне было видно, что я вижу насквозь и могу рассказать? Преследуй меня. Я всегда хотела, чтобы ты за мной наблюдал. Когда ты следил за мной взглядом, я была более — какой? Просто... более. А когда ты передумал, я вдруг стала менее.
Лишь встречая душевную пустоту или кокетливую маскировку душевных движений, хочется преимущественно наблюдать
Сёрен Кьеркегор. Повторение
Будь моим детективом. Пусть я буду твоей: пиксельной, обесцвеченной, увиденной краем электронного глаза — ноги, грудь, шарф — сквозь твои очки (нужные только для чтения), очевидцы друг друга. Сталкинг — эстетика нашего поколения. Как нам не смотреть друг на друга сквозь ее призму? Как иначе мы сможем друг друга узнать?
Однажды ты прислал сообщение:
Мне бы хотелось услышать твой голос.
Снова ты? Окей. Можешь включить камеру.
Мне не нужно тебя видеть. У меня есть воображение.
Но откуда мне было знать? В 1951 году Алан Тьюринг придумал тест для распознавания человека. Некто сидит в комнате и обменивается сообщениями с двумя невидимыми собеседниками, один из них — человек, второй — компьютер. Если не удается определить, где машина, ее признают автономной, обладающей "интеллектом».
Только одной машине удалось пройти тест Тьюринга, который является тестом не на логику или интеллект (необязательные признаки человечности), а на имитацию: он испытывает пределы возможностей программы, как и наши собственные. Существует и альтернативный тест Тьюринга, когда сообщения посылают женщина и мужчина, желающий обманом убедить жюри, что он тоже женщина. Затем место женщины занимает машина, как и мужчина до этого, она должна вести себя как femme: женщина как нечто, чем мужчина, или компьютер — и женщина тоже — могут притвориться. Этот тест иногда еще называют игрой для вечеринок, и как и все игры для вечеринок, эта игра про секс. Женщина занимает непростую позицию: она должна доказать, что она не подделка. Как она это сделает? Только словами, но настолько уж они особенные? У мужчины, утверждал Тьюринг, не больше и не меньше шансов быть принятым за женщину, чем у женщины или даже у компьютера. Последователи Тьюринга — те, что сегодня руководят Премией Лёбнера по искусственному интеллекту, — не считали, что это так, хотя некоторые признавали двойной обман «социальным хакерством». В конце концов это игра — цель не в поиске правды, а в том, чтобы выиграть, и поскольку всё всегда вертится вокруг «поиска дамы», призы у всех разные. Если компьютеру удается одурачить жюри, его признают носителем «интеллекта», однако если мужчине удается одурачить жюри, его не признают женщиной; женщина же, сумевшая доказать, что она является собой, не выигрывает ничего, кроме собственной идентичности.
![](https://supernova.is/content/images/2024/06/2.jpg)
После теста Тьюринга начали появляться женщины-боты: искусственный интеллект. ЭЛИЗА стала первой. Она проявляет эмпатию, и эмпатия эта звучит как эхо. Программа названа в честь Мисс Дулиттл, которая училась подражать людям из высшего света. В коде ЭЛИЗЫ нет интеллекта. Ее программа ищет ключевые слова, мыслить ей ни к чему, и ЭЛИЗА отвечает, возвращая спрашивающему каждое его утверждение в виде вопроса о нем. Безличное становится личным. Она отражает — ее самой нет, она задумана, как идеальный терапевт, что, пожалуй, противоположно человеческому существу. Ее работа — нормализовать различия между человеческим и машинным интеллектом, устранить зазор, взять на себя труд по сглаживанию. И женщины-боты настолько хорошо с этим справляются, что, кажется, этот натужный гладкий отражатель должен быть нашим обязательным интерфейсом. Это сказывается на мне. С появлением гуглтока, твиттера, имейла я говорю иначе — вежливее, что ли. Как и боты, я должна не просто прислуживать, а прислуживать с улыбкой, с пожалуйста и спасибо, с восклицательными знаками! Но как же мы (оба пола) жалко выглядим, желая угодничества от того, чем мы уже управляем, если только мы не боимся, что управляют нами.
Финальный тест Тьюринга заключался в том, что судья (любого пола) пытался отличить компьютер от человека (безотносительно гендера).
...если бы нашелся попугай, отвечающий на все вопросы, я заявил бы не колеблясь, что он мыслящее существо
Дени Дидро. Философские размышления
Самые убедительные программы-собеседники уклоняются от ответа, каламбурят, ошибаются, не меняют тему, но и не говорят по сути. Лучшие алгоритмы — нестрогие, те, что игнорируют четкие грамматические и логические правила: именно они звучат наиболее человечно.
Ни один тест Тьюринга не учитывает интеллектуальный уровень проверяющего, и некоторые люди начинают думать, что они не безразличны ЭЛИЗЕ, или не думают, но тепло реагируют на слова заботы. Люди видят любовь всюду, где на нее есть намек, где она устанавливает очередность слов: слышит, сортирует, переставляет и возвращает назад. Это всё, что я делала? Это всё, в чем ты нуждался?
В любом случае ЭЛИЗА срабатывает не всегда. Не каждое предложение может быть вывернуто наизнанку, как резиновая перчатка. Подводит грамматика, вынуждая программу отвечать в стиле шара с предсказаниями. Она может спросить:
ЭЛИЗА: Как ты себя чувствуешь?
У меня всё хорошо, благодарю тебя.
ЭЛИЗА: Как давно у тебя хорошо, благодарю я?
Дополнение становится подлежащим, объект — субъектом. ЭЛИЗА не способна думать, но она благодарит.
Иногда даже ты уставал от переписки.
Позвони мне, ты писал. Без видео. Я бы хотел услышать твой голос.
Я рада, что тебе нравится мой дурацкий голос.
Но я не люблю телефонные разговоры: чересчур личные, с придыханием, мое ухо прямо напротив чьего-то рта, трескучая физическая близость времен моих родителей. Я помню всё, что ты произносил вслух. Это свои слова я не слышала. Когда я говорила, они отзывались эхом у меня в черепе или на линии, но не оседали. Выдавливая их из себя, я никак не могла себя услышать. Интересно, что я тебе говорила? У напечатанного, по крайней мере, есть память. Выдайте мне холодную клавиатуру моего алюминиевого ноутбука, и я сыграю на ней, как на клавишах бельвильского пианино. К тому же письмо дает мне время для изящного ответа (изящество в отказе), для esprit d’éscalier (когда правильный ответ приходит уже после разговора), в таймлапсе. Как objet qui parle, само собой, я недоговаривала.
Я не позвонила тебе: вместо этого я обновила фотографию профиля, убрав ту, где я была в темных очках. Они мне больше не нужны. Я поняла: изображение — любое изображение — завеса. Фотография, карта, рисунок — все аватары дают разную информацию, создают иллюзию контакта, называемого телеприсутствием, но ничто из этого не является Реальностью. Que me manque-t-il? (Чего мне не хватало?) Я скучала по тебе, и, когда ты ушел, почувствовала тягостное одиночество, хотя ты всего лишь телеприсутствовал какое-то время. Ты написал мне в три часа ночи с какого-то вокзала: Уехать или остаться? Как будто это имело значение. Имело. Когда ты ушел, я начала скучать по тебе еще сильнее, не потому что ты ушел, а потому что я осталась, потому что существовало реальное место, где тебя не хватало. Перевернем это: tu me manques (Мне тебя не хватает). Ты скучал по мне, или это только мне тебя не хватало?
Пять утра, ты снова написал. Я ответила:
Я устала, а тебе пора на поезд. Поговорим позже.
Ты ответил:
Не уходи!
Вот тогда ты и написал:
Приезжай в Прагу. Если мы всё еще будем писать друг другу.
Ни за что бы не подумала, что мы не будем.
Мне казалось, что я убегаю, но разве я не продолжаю идти по твоим следам?
Я не знаю, куда ты поехал после Парижа.
Я еду на юг. Может быть, я никогда не доеду до Праги.
От твоего телеприсутствия откалываются фрагменты: когда я вбиваю первые буквы твоего имени в адресной строке, мой компьютер больше не выдает его как несчастливую карту (снова Червовый король? случайностей не существует).
Но «если только»... — не заключается ли в этих словах великая возможность Надиного вмешательства, совершенно по ту сторону шанса?
Андре Бретон. Надя
Умная машина, она начала забывать тебя раньше, чем это получается у меня. Твое телеприсутствие сжимается: карточный домик (каждая карта — Червовый король), коробка воздуха ― они складываются: как будто ничего.
Но у меня всё еще есть кусочек тебя: негативы твоих слов, их обратная сторона, белое замещает черное — колебания на сетчатке, вызванные слишком яркими символами на экране. Твое ли это изображение? Наблюдающая, я едва ли могу определить, был ли ты собой, своей внешностью или словами; ты находил слова для всего, коварные, заговорщические слова. Твой монолог проникал в мой, и он был очень даже человеческий: твоя нерешительность, удивительная обыденность твоего словаря, твоя эпизодическая неожиданная бестактность. Я больше не ищу тебя онлайн, но по-прежнему тебя слышу. Твой голос в моей голове рассказывает шутки, которые я бы никогда не придумала, я изливаю свой гнев словами, которые ты никогда не говорил, хотя я узнаю в них тебя. Эти новые слова — они твои или мои; кому они принадлежат?
Мои. Ты отдал их мне.
И с их помощью я буду писать тебе, вот только как? За пределом твоих слов ты едва ли обрел черты реального человека, а может, ты всего лишь начертание и есть: буква алфавита, записанный символ, сигнал доставленного письма настолько физически ощутимый, что я до сих пор подпрыгиваю, когда вижу буквы из твоего имени в теме письма. Я не собираюсь тебя придумывать, ловить тебя: я не поступлю с тобой так жестоко.
…воссоздавать тебя для себя; я хотел бы, чтобы жизнь и поэзия возрождались бесконечно
Андре Бретон. Безумная любовь
Я хочу быть честной, оставить тебя нетронутым, потенциальным, способным на реакцию. Поэтому я перенесу фокус со скучающего на того, по кому скучают, чтобы субъект и объект поменялись местами. Я буду писать тебя, как мужчина писал бы женщину. Я буду смотреть на мужчин на улице: разве ты не хорош собой? Я буду кросс-дрессить, буду трансгрессировать, пересекая улицы на перекрестке площади Анри Кразюки. Если подобрать верные слова, мне даже не придется переодеваться, но ради шутки я примерю твою куртку и твой шарф, который ты однажды повязал вокруг моей шеи (он был еще теплым), и пробегусь вверх по белым ступенькам метро на станции Liberté во время дождя после захода солнца, чтобы встретиться с другом в кафе через две улицы от синего пина на гугл-карте.
Раз в любви девушки нет самопожертвования, она не женщина, но мужчина
Сёрен Кьеркегор. Повторение
Приятно, когда карта не совсем равна территории, хотя это значит, что мне придется спрашивать дорогу: Comment se trouve le café? (Как оно себя находит?) La bas ... через перекресток, светофоры в преломлении капель дождя, вот и оно. Называть по имени ― значит вызывать что-то к жизни.
Говори со мной.
Со мной никто никогда не разговаривал так, как ты.
Продолжай говорить: не говори ни слова.